Неделю я провела в душной палате, любуясь на искрящийся за окнами снег.
Каждый день мне кололи витамины, кормили какой-то больничной баландой и не разрешали выходить на улицу. День, когда нужно было сделать УЗИ, и пройти для этого в соседний корпус через двор, сделав по пути два глотка свежего воздуха, стал для меня праздником. Пусть уже смеркалось, пусть... Зато я поняла, что чувствуют заключенные.
Оставалось только валяться на железной кровати с продавленной сеткой и точить лясы. Это было не так уж и скучно, порой интересно. Всех своих соседок не помню, только нескольких.
Одна была 14 - летней деревенской девченкой,ожидавшей кесарево - коренастая, тупая до безобразия, жадная, но, в общем, безобидная.
Вторая - врач, которую положили на сохранение после выкидыша 9она рассказала, как окровавленную, ее вели на четвертый этаж больницы, потому что лифт не работал, а потом "чистили" без наркоза, так как с наркозом была напряженка - "я им не сказла, что сама медик. Они мне лапшу на уши и стали вешать - "при такой процедуре анестезия не положена")
Врач была помешана на том, чтобы все делать правильно, а еще она была помешана на том, какие плохие евреи - о чем бы ни шел разговор, она всегда поднимала больную для себя тему.
А еще одна - я даже фамилию ее запомнила - Ершова - женщина, вызывавшее презрительное перешептывание всего персонала.
Ей было хорошо за 30, дома ее ждало 4, кажется, детей. И вот "эта дура, нет это же надо быть просто безголовой старой идиотиной - эта дура после тридцати да еще и с диабетом надумала рожать!"
ее считали преступницей все, от нянечек до главврача.
А Ершова не на кого не обращала внимания, да и в наших разговорах не особо участвовала, хотя и не избегала - она читала Евангелие, что-то подчеркивала, что-то выписывала, писала письма "сестрам"
Пожалуй, она была единственным Человеком.
Разговоры крутились в основном вокруг причуд беременных и тому подобных тем - помню какой-то рассказ о жене, среди ночи потребовавшей от мужа слазить в погреб за банкой компота. Мужик слазил, а жена пить не захотела. Он и ушел от нее.  - "Во дурак! Не знает, что беременные - они меняют свои взгляды!" Или историю о пельменях - жена захотела пельменей, муж сделал, а жена есть не смогла - муж обиделся и бросил жену - "Во дурак! Вот так из за пельменей и распалася сЕмья!"
Нас по очереди водили "на кресло" - когда зав отделением Альбина Ивановна в сопровождении медсестры засовывала руку, чтобы нащупать раскрытие. Щупание происходило раз в два дня, никаких других средств для определения раскрытия в роддоме не было.
Моя палата была рядышком с дверью в коридор, ведущий в предродовую палату, и уже через пару дней я перестала реагировать на стоны и крики, а также взрывы хохота, раздававшиеся оттуда.
По вечерам мы бродили по коридору, знакомились, смотрели в окно. В основном - девченки 17-22 лет. Одна, 25-летняя, и докторша из нашей палаты, были старородящими. А Ершова вообще не шла в счет.
В одно время со мной лежала 19-летняя улыбчивая большеглазая девочка, которая как-то утром в приподнятом настроении и с сумками под мышкой радостно сообщила нам, что идет рожать.
Ее привезли через двое суток - она рожала почти 28 часов, и за все это время никто не удосужился посмотреть, в чем дело. Ей повезло - зашедшая по каким-то делам главврач больницы поняла, что орущая роженица - это та же, вопли которой она слышала днем раньше, и вызвала врача, который немедленно отправил на кесарево  - едва спасли.
С каждым днем становилось все труднее и тоскливее, не спасала ситуацию мама, периодически появлявшаяся за решеткой окна с чем-то вкусненьким, а уж толстая щетинистая морда мужа - и подавно.
Наконец Альбина спросила - "Ну что, рожать будем?" - будем! Сказала я.
"Хочешь сегодня?" - "Нет, сегодня число некрасивое. Хочу завтра, 25"
"Ладно"
И мне выдали четыре маленьких таблетки.
Я их все выпила, и сестры стали орать на меня, какая я дура - надо было их по одной через каждые 4 часа.
Но проблема была в том, что мне сказали об этом когда таблетки уже совсем переварились
Продолжение следует.